Карнапарва ГЛАВА 29

Санджая сказал:

Выслушав из уст владыки мадров эту нелестную для себя речь, сын Адхиратхи не поверил ей и отвечал Шалье: «Я и сам знаю, каковы Арджуна с Васудевой! Какова будет мощь Пандавы Арджуны, какое (он явит) чудесное оружие, когда Шаури станет править его колесницей, — о том мне известно заранее, а тебе и невдомек, о Шалья! Без страха сражусь я с двумя Кришнами, неуязвимыми, достойнейшими из всех, кто носит оружие; но тяжко гнетет меня (мысль о) проклятии Рамы и (другого) превосходнейшего брахмана!

Для того чтобы заполучить волшебное оружие, жил я некогда у Рамы, скрываясь под видом брахмана. Но мне воспрепятствовал в этом царь богов, радеющий о пользе Пхальгуны, о Шалья!

Когда, приняв обличье отвратительного червя, он прогрыз отверстие и вошел в мое бедро, то я, из страха (разбудить) наставника, даже не шелохнулся. Однако дважды-рожденный, проснувшись, все увидел. И я тому великому святому мудрецу ответил на его расспросы: «Я есмь сута!». Он же предал меня проклятию: «Обманом, о сута, добыл ты это оружие, и потому в самый нужный миг ты не вспомнишь (о том, чтобы применить) его». Но сегодня, в этой шумной и грозной битве это оружие — в полном моем распоряжении, любезный!

Стремителен и необъятен океан, владыка вод, готовый поглотить все множество живых существ, но берег сдерживает напор необъятного океана, превращая его как бы в большую гору. И я сражусь ныне в битве с сыном Кунти, не имеющим себе равных среди тех, кто напрягает тетиву, выпускающим тучи неотвратимых, разящих в цель, губительных для героев оперенных стрел! Своею мощью и стрелами я, словно берег, сдержу натиск подобного океану, топящего царей, грозного, рождающего тучи стрел, непомерно мощного, трудноодолимого, владеющего волшебным оружием Партхи! Узри сегодня мою грозную схватку с тем, кто не имеет ныне, как я полагаю, равных себе на поле брани среди мужей, владеющих луком, с тем, кто мог бы одолеть в битве даже богов и асуров!

Обуянный гордыней, жаждущий битвы Пандава пойдет на меня со своим волшебным, сверхчеловеческой мощи оружием; но я, сокрушив в бою его оружие своим, превосходнейшими стрелами повергну Партху! Хотя он и жгуч, подобно самому Творцу дня, я окутаю Завоевателя богатств своими стрелами, как огромное облако поглощает лучистого, пылающего славой Гонителя тьмы! Я — облако, в битве ливнями стрел угашу Партху, словно Агни — Вайшванару, Дымоглазого, пламенного, пышущего жаром, испепеляющего этот мир! Я в битве неколебимо, словно Химаван, сдержу напор гневного, неукротимого Завоевателя богатств — всевозмущающего, всесокрушающего, могучего, неистового, грозного Ветра-Матаришвана! Я отражу в сражении натиск Завоевателя богатств, искусного в маневрах колесницы, бесстрастного, в битвах всегда наидоблестнейшего, идущего впереди, превосходнейшего в этом мире среди мужей, владеющих луком! Сегодня я сражусь в битве с тем, кому, я знаю, нет равного из числа мужей, владеющих луком, и кто (один) мог бы противостать всей земле!

Кто еще из людей, кроме меня, дорожа своей жизнью, посмел бы все же сразиться с Савьясачином, одолевшим все живое, в том числе и богов, на плато Кхандава! И я могу с легким сердцем говорить о доблести того Пандавы в собрании кшатриев. Но как смеешь ты, глупец, в неразумии своем рассказывать мне об отваге Арджуны? Ты мне враждебен, груб, зол, подл, дерзок, ко (мне), смиренному, полон непримиримой злобы; я мог бы уничтожить сотню тебе подобных, но я смирюсь с тобой в силу природного моего смирения и потому, что так повелевают обстоятельства. Ты как глупец говорил мне в пользу Пандавы и дерзкими речами, злокозненный, оскорбил меня, прямодушного. Погибель тебе, о коварный осквернитель дружбы; ведь дружба (считается нерушимой, даже если) скреплена всего семью шагами! В этот грозный смертный час, когда сам Дурьодхана вышел на битву, я, желающий (по долгу дружбы) осуществления его цели, последую за ним, хотя мы и не вполне единодушны. Друг должен быть нежен с другом, радовать его, делать приятное, выручать из беды, веселить его, о даритель гордости, и с самого начала (друг) проявляет это в речах; все это налицо в моем отношении к Дурьодхане. Врагу положено губить, карать, мучить, вредить, быть надменным, бесконечно терзать нас злыми пророчествами; почти все это налицо в твоем отношении ко мне! Для блага Дурьодханы, для того, чтоб досадить тебе, ради славы, ради собственного блага и блага Ишвары сегодня я со всем рвением буду сражаться против Партхи и Васудевы; узри этот мой подвиг!

Узри сегодня превосходнейшее мое оружие: брахмическое, небесное и человеческое! Я сражу этого носителя грозной мощи, как один обуянный бешенством слон разит другого, обуянного бешенством, превосходнейшего из слонов. Мысленным повелением я обращу на Партху, обеспечив себе победу, не имеющее равных, неодолимое оружие Брахмы! И благодаря ему не спасется от меня в битве Арджуна, если только не увязнет сегодня в рытвине колесо моей колесницы!

Хотя бы сам Вайвасвата с жезлом в деснице, или сам Варуна с арканом, или Владыка сокровищ с палицей, или Васава с ваджрой, или кто угодно другой захотел погубить меняно устрашусь, так и знай, о Шалья, не убоюсь никого, ибо я бесстрашен! Потому нет во мне страха ни перед Партхой, ни перед Джанарданой, и сегодня будет у меня схватка с ними на поле брани!

«Когда ты будешь сражаться, тебя средь битвы охватит страх и колесо твое увязнет в углублении колеи!» —предрек мне один брахман. И, (сознаюсь), страшит меня предсказание того могущественного брахмана. А ведь цари из династии Сомы — владыки над счастьем или несчастьем (своих подданных)! Я же в ослеплении поразил стрелою бродившего в безлюдной глуши теленка коровы, дающей молоко для жертвенных возлияний этого брахмана, кладезя подвижнического духа, о Шалья! Семь сотен (слонов) с бивнями словно дышла, сотни рабов и рабынь даровал я тому достойнейшему из дважды-рожденных — и все же он не сжалился надо мной! Я привел ему четырнадцать тысяч черных (коров) с белыми телятами — но и тем не снискал милости досточтимейшего брахмана! Богатый дом, полный всех мыслимых благ, сокровища, какие только были под рукой, — все это с должными почестями предлагал я ему в дар, но он отказывался. Наконец на упорные мои мольбы простить нанесенное ему оскорбление он ответил:

«Как я предсказал, о сута, так тому и быть, а не иначе. А лживое слово несет гибель земной твари, и на самого солгавшего ложится грех; потому я, оберегая дхарму, не смею изречь лживого слова. Никогда впредь не нарушай (покой) брахманской обители! Искупление тебе уже определено. Сказанное мной ничто в этом мире не сделает ложным; смиренно прими (наказание)! Хоть ты и обидел меня, я все же как другу поведал тебе об этом. Но вижу, что ты (по-прежнему) мне враждебен: так не перебивай и слушай далее!».

Такова в «Книге о Карне» великой «Махабхараты» двадцать девятая глава.